БЕСЦЕННЫЙ ХАБАР

Вот он, последний взгорок, за которым должна быть деревня: конечный пункт, цель моей никчемной, проклятой жизни. Теперь лишь бы сил хватило, лишь бы уцелел дом на окраине с двумя берёзками у калитки и ещё много всяких «лишь бы», дающих надежду и преследующих меня последние двадцать семь лет.
Лёгкие с хрипом гоняют воздух. Смертельной усталостью пропитано всё тело. Ле-вая нога пульсирует болью в рваной ране на бедре. Ботинок напитался кровью, отчего стопа при каждом шаге скользит по стельке. Ну и ладно, плевать! Главное – я пришёл, по-чти пришёл…
Снова пустился дождь. Порывы северного ветра приласкали ледяными каплями лицо. Капюшон разорванной на спине грубой кожаной куртки не спасал, а превратился в хлопающий на голове парус, мешающий слушать Зону…
Вот же жизнь сволочная – из одной зоны да в другую! Хотя, если здраво мыслить: зверь должен быть в клетке, пусть даже пространственной. Ступив на путь мщения, я уподобился животному: дикому, безумному, полному слепой ярости. Так уж выпало при раздаче судеб. А поступи я тогда иначе – смог бы жить с таким камнем на душе? Тоже не факт!
Нахлынули не вовремя мучительные воспоминания. Безжизненное тельце дочурки, нежные маленькие ручки которой, словно сломанные детальки дорогой куклы, свисали неестественным образом, когда врачи отнимали её из моих объятий. Залитое кровью лицо любимой Варечки на плече. И… пьяная рожа водителя грузовика, сбившего велосипед жены, ехавшей с дочкой со школы. Это всё, что я помнил из той далёкой, прошлой жизни. Остальное отгородилось тёмным занавесом. Детство, служба, работа, свадьба – всё кануло в Лету. Даже лица любимых: живых, до аварии, с улыбками – стёрлись безвозвратно.
Начало моего теперешнего «я» родилось в момент приговора судьи. Три года коло-нии строгого режима за зверское убийство водителя. Затем понеслось: семь лет за почти удавшийся побег, пятнадцать вёсен за ограбление инкассаторов «с отягчающими обстоя-тельствами» да последние два года в Чернобыльской Зоне. И вот я у цели этой второй па-родии на жизнь. Полувековой марафон по извилистым дорогам судьбы подходит к концу. Во всяком случае, иного пути нет и времени тоже.
Над пологой вершиной холма постепенно появились верхушки редких деревьев, печные трубы домов, крыши… всего четыре уцелевших строения. Господи, только бы одно из них было то, что нужно!
Небольшая деревенька раскинулась на опушке рощицы и оказалась перерезанной пополам прямой асфальтированной дорогой. С севера виднелась широкая река, очевидно, та самая мёртвая Припять, о которой говорили недавние спутники, взявшиеся сопрово-дить меня в эти опасные места. Справа населённый пункт плавной дугой опоясывал глу-бокий овраг, поросший высоким камышом. И кругом руины: остовы сгоревших построек, местами полуобвалившиеся сараи, закопчённые столбы дымоходов; лишь только четыре более-менее сохранившихся постройки на окраине.
Останавливаюсь, дрожащей рукой достаю бинокль. Сквозь густую пелену дождя с трудом просматриваются фасады: длинный, кирпичный с перекосившимся крыльцом – не то. В подсознании ясно сидела картинка из недавнего кошмара, где на пороге низеньких сеней шалёванного домика, украшенного резными наличниками окон, стоит, ссутулив-шись, мёртвая Варя, прижимая к груди неживую дочурку. Лиц не видно, всё закрывают спутанные пряди волос. Но я-то знаю, что это они, ждут меня…
Дальше в оптике промелькнули ещё два каменных строения, и наконец… В груди всё сжалось, перехватило дыхание. Это он! Те же узоры вокруг окошек, пусть и краска облупилась от времени; те же деревянные сени с двустворчатыми дверьми. Спасибо, Бо-же! Значит, есть ещё надежда!..
Прячу бинокль, на ходу снимаю с плеча автомат и по мере возможности бегу из последних сил. Ботинки предательски скользят, капюшон сразу сорвало ветром, глаза заливает дождём – не до этого. Главное – цель жизни в нескольких сотнях метров, прямо передо мной, я вижу её! Теперь немного везения, капельку удачи, напёрсток внимания Фортуны – и можно спокойно умереть…
Обессиленно висну на запертой изнутри калитке, захлёбываюсь непрекращающим-ся кашлем, во рту привкус крови. Знаю, у меня последняя стадия туберкулёза – наследие первой зоны. Но время ещё есть, во всяком случае, надеюсь на это.
Набат в голове постепенно стихает, сползает марево с глаз. Привычно проворачи-ваю запор через щель калитки. Почему привычно? Да потому, что всё здесь сделано мои-ми руками. Я жил в этом доме. Так записано на второй странице первого уголовного дела.
Над головой, в сцепившихся кронах беспокойно скребутся ветви берёз. Изъеден-ный ржавчиной водосток старательно, на манер решета, звучно просеивает воду с шифер-ной крыши. Заунывно скрипят несмазанными петлями входные двери. Запустение жили-ща поубавило радости, медленно окуривая разум дымкой тоски.
Вхожу во двор, сдираю пласты грязи, облепившие подошвы о забитый специально для этих целей изогнутый уголок. Сняв автомат с предохранителя, поднимаюсь на порог. Из проёма тянет затхлостью и печной сажей. Осторожно крадусь по коридору, под ногами чуть слышно шуршит листва. Несколько шагов, и я в гостиной. Замираю посреди комнаты, оглядываюсь. Пусто.
Отчаянье сковало душу. Позабыв обо всём на свете, лихорадочно мечусь по дому, заглядываю во все щели, разгребаю руками мусор… Кроме остова железной кровати в спальне, газовой плиты на кухне и кучи битого стекла посреди кладовки нет ничего, что напомнило бы о прошлой жизни.
Медленно сползаю по стене напротив печки. Глухо приземляется отброшенный ав-томат. Слёзы заливают глаза. Беззвучный крик вырывается наружу, постепенно перерас-тая в звериный вой. Грудь распирает от боли, будто через трещину в сердце вырвались на свободу адские черви, грызущие и щекочущие остатки души.
- Дёрнешься – завалю! – внезапно донеслось со стороны окна.
Поворачиваю голову, сквозь мутную пелену различаю в проёме силуэт с оружием, направленным на меня. Тут же в комнату вваливаются трое в брезентовых плащах. Пер-вый сходу подбирает мой автомат и, тыча в лицо стволом дробовика, восклицает:
- Тю! Та у нас тут сопли! Глянь, Север!
Последний из «гостей» отодвинул остряка с ружьём, опустился передо мной на корточки и устало выдавил:
- Здорово, Туман…
В сенях послышался грохот, затем тирада отборных матюгов: кто-то споткнулся на пороге. За эти секунды я немного навёл резкость и встретился взглядом с помощником Санитара, чья бригада «держала» западную часть Рыжего леса.
- А мы тут помочь тебе решили, - прищурился Север, - думаем: не пристало старо-му урке тяжести таскать…
Молчавший до этого здоровяк с «Печенегом» презрительно всхрапнул на манер представителей лошадиной породы.
- Где хабар-то? – густые брови вора сошлись на переносице.
- Нету, - выдавил я еле слышно.
Лицо Севера разгладилось, в серых глазах блеснули злые искорки:
- То есть, ты хочешь сказать, что заначку с рыжьём, о котором мы столько наслы-шаны, кто-то закрысил?
Молчу. В голове пролетают мысли, как бы быстрее умереть, без мучений. Хотя, наверное, с этими зверьми так просто не распрощаешься. Разве что попробовать «лимон-ку» достать? Не прорежет…
- Послушай, фраер, - Север поднялся и достал сигареты, - если ты думаешь, что ме-ня просто так можно кинуть, то ты - конченый чмошник, в натуре. Я ж тее каждую ко-сточку переломаю, медленно, по одной.
Щёлкнула зажигалка, сквозняк крутанул облачко дыма и вытянул в дождь через окно. Ветер заметно притих, отчего снаружи стало спокойней, тише, уютней. Весело жур-чали ручьи с желобов, им вразнобой подпевали одиночные струйки и капли. Всё это раз-ноголосое сопровождение непогоды навевало успокаивающее чувство домашнего очага. Ещё бы печку затопить, да рамы остеклить…
- Может ему яйца в двери защемить? – блеснул смекалкой да фиксатой улыбкой прыщ с ружьём.
Север зажмурил правый глаз, дабы дым не попал, и властно гаркнул:
- Обшмонайте его!
Не успеваю даже дёрнуться, как мощный рывок за грудки ставит меня на ноги. Это пулемётчик играючи поработал одной рукой. Наши лица чуть ли не соприкасаются. Хо-лодный взгляд убийцы прожигает насквозь. Похоже, я ему не нравлюсь.
Шустрила с замашками садиста умело опустошил мои карманы, чувствовалась школа карманника. Жалкая добыча с немого согласия старшего перекочевала в разгрузку фиксатого.
Здоровяк разжимает хватку, отступает назад и фиксирует мою грудь стволом «Пе-ченега». Выражение его лица остаётся прежним, не предвещая ничего хорошего. Как раз то, что мне нужно. Короткой пулемётной очереди хватит с головой.
Как всегда – не везёт. Словно прочитав мои мысли, Север неожиданно делает ши-рокий шаг навстречу и впечатывает подошву ботинка аккурат в солнечное сплетение.
За секунду отлетаю к стене, бьюсь затылком, падаю мешком на пол, пытаюсь втя-нуть воздух – бесполезно. Меркнет в глазах, но сознание не теряю. Набирая темп, в голове пульсирует темнота – вот он, конец…
Рано обрадовался. Проклятые гнилые лёгкие резко раздуваются и тут же захлёбы-ваются в приступе кашля. Кроваво-чёрные сгустки вылетают изо рта, прилипают к нёбу, пачкают губы, воротник куртки, прелую листву на полу; такое чувство, что выплюну все внутренности…
Но, снова – не судьба. До чего же живучая тварь, человек. Вроде должен же был захлебнуться к чертям собачьим, издохнуть, наконец. Ан нет! Постепенно прихожу в нор-му. Сквозь хрипы слышу, как Север приказывает подручным перерыть весь дом. Вот при-дурки! Неужели не ясно, что никакого золота не существует?!
Возле лба нарисовывается облепленный грязью ботинок. Зажмуриваю глаза в ожи-дании новой порции боли.
- Говори, сука – где тайник?! – проорал над ухом Север.
Ствол «Абакана» с хрустом ломает хрящ ушной раковины. Кажется, что голова сейчас лопнет, или проломится дырка в черепе.
Ору, как проклятый. Хватаюсь руками за холодный металл, пытаясь ослабить дав-ление. Сучу ногами по полу, не боясь показаться жалким слабаком, а возможно и вызвать сострадание.
Не тут-то было. Вместо облегчения, прилетает по зубам. Мозги взрываются адской болью. В глазах пульсируют оранжевые вспышки. Сжался от ужаса мочевой пузырь, со-бираясь опозорить меня перед смертью.
Не выдерживаю. Кричу сквозь разбитые губы:
- Скажу-у-у-у!..
Ствол отпускает голову. Кровь затекает в ухо тёплой струйкой. Интуитивно пово-рачиваюсь на спину, одновременно выплёвывая зубное крошево. Сквозь набат в черепушке слышу:
- Ну, вот! Я же говорил: давай по-хорошему.
Открываю глаза. Всё тело дрожит, сердце бешено колотится в груди. Рот распух и горит огнём. Пытаюсь сесть – не выходит. Пол начинает кружиться. Упираюсь руками о стену, пальцы скользят, оставляя алые полосы. Снова плююсь, чтобы не захлебнуться кровью.
- Помоги ему сесть! – приказывает Север хлыщу с дробовиком, который появился на пороге комнаты.
Тот сходу хватает меня за волосы и, развернув, прислоняет к стене. Боится испач-каться, мразь.
- Голяк, бугор! – докладывает фиксатый и усаживается на подоконник.
- Щас расскажет! – довольно оскалился Север.
Неслышно появился бугай с пулемётом, отрицательно мотнул головой на немой вопрос старшего и встал сбоку от меня.
Пора было исповедоваться. Я прикинул, как бы убедительней обрисовать картину, чтобы больше не издевались, а сразу порешили. Ничего путного на ум не шло. Ладно, чего уж там – скажу как есть.
- Туман, не тяни! – поёжился Север и снова закурил.
- Всё началось за день до аварии на ЧАЭС. Пьяный водила задавил жену с дочкой прямо на моих глазах. Когда я понял, что Варя и Светочка мертвы, набросился на ублюдка и забил до смерти…
- Сышишь, ты?.. – встрял фиксатый.
- Захлопни форточку! – оборвал Север. – Давай дальше!
- Закрыли меня надолго. Всё, что было до аварии – не помню. Сюда вернулся, что-бы открылось прошлое, да и Варя каждую ночь зовёт, только лица её не вижу. Сказку о тайнике с рыжьём выдумал… один бы сюда не дошёл…
- Бугор, пацаны зря тыквы положили! Валить его, сучару! – снова встрепенулся прыщ. – Да и гонит он…
- Это правда! – внезапно заговорил здоровяк и протянул Северу жёлтую картонку. – Вот, на чердаке в коробке с газетами нашёл.
У меня остановилось сердце. Неужели?..
- Ну и чё делать, бугор? – заглядывая через плечо старшего, промямлил фиксатый.
Север оторвался от квадратного листка, посмотрел мне в глаза и сказал:
- Валим на базу!
Подручные нехотя двинулись к выходу, а урка вскинул «Абакан»…

***

- Лё-ё-шка-а-а! Ну, где же ты ходишь – мы с дочей тебя уж заждались?! - мне на шею бросилась Варя и пребольно укусила за ухо. Она всегда так делала, когда мы долго не виделись, и виноват в этом был я. Льну к белокурым волосам, вдыхаю знакомый аро-мат, крепко-крепко сжимаю узенькую талию.
- Па-а-па! – из спальни выбегает моё бесценное сокровище, маленькое чудо, моя доченька.
Копия красавицы-мамы с разбегу прыгает на диван, подлетает на пружинах и виснет на нас обоих, бесцеремонно карабкаясь ногами. Нежная ладошка дочурки теребит моё второе ухо, и я слышу самые долгожданные слова в жизни:
- Папулька, я так соскучилась! Мы тебя так любим, так любим…

***

Дождь прекратился. На Зону постепенно надвигались сумерки. Слепой пёс-подранок, единственный выживший из расстрелянной людьми стаи, вбежал в заброшен-ный дом на окраине полувыгоревшей деревни. Его привёл сюда запах свежего мяса, кото-рый мутант учуял за версту. Прихрамывая, псина боязливо прокралась к добыче, прислу-шалась и стала обнюхивать. В том, что человек ещё жив, зверь не видел опасности, так как сердце его уже затихало, выдавливая сквозь раны последние капли крови. Боясь, что-бы не нагрянули конкуренты посильнее, мутант вцепился в тёплую плоть. Не дано ему было видеть счастливую улыбку на лице мужчины и пожелтевшую фотографию, зажатую в руке мёртвой хваткой.